|
Тут его стали поддерживать хорошие люди: Гришка и Воскресенский Алеха. Но Таня сумела перекричать их:
— А все-таки мне не понятно! И я не согласна сдавать эти копейки!  Эх, зачем же Самозащита все портит? Зачем ей это надо? И тогда Сережа крикнул, уже не стараясь себя удержать, уже разрывая с Таней последние ниточки:
— Слушай, Садовничья! Не хочешь, не сдавай. Сохрани свои двадцать коп. на мороженое! Варька, обойдешься без ее двадцатника?
— Да пусть,— тихо сказала Миронова.— Конечно.
— Так, Крамской!— сказала Таня.— С тобой мне все окончательно ясно. А все-таки не надо действовать нечестными приемчиками. Я не о копейках своих переживаю. Я о классе думаю! Вчера семь пропало. А сегодня, может, кто-то уже пятнадцать недосчитается!
Эх, бывают же совпадения!
Вдруг Катя Тарасова — на этот раз уже оруженосиха Самсоновой,— которая вслед за Годенкой хотела пойти и сдать двадцать копеек (а почему именно вслед за Годенкой, пусть то останется ее личной сердечной тайной), Катя Тарасова полезла к себе в портфельное отделение, где у нее лежали деньги. И вдруг тихо пискнула:
— А у меня пятнадцать рублей пропали!
Говорят, в такие мгновенья наступает необыкновенная тишина. И Самозащита действительно наступила в шестом «А», потому что каждый сделал невольный судорожный вздох: «О-ох...»
И потом очень многие дернулись проверять свои собственные денежки. Плохая то была секунда в жизни шестого «А»: никто никому не верил и все друг друга подозревали.
Лишь очень немногие не полезли рыться в своих портфельных тайниках. И Сережа Крамской в том числе. Рукопашный бой смотрел на одного человека, на одну девочку.
Девочка эта, между прочим, была среди тех, кто не кинулся на поиски своего кошелька. Словно знала: у нее все в порядке. Но даже издалека было заметно, как Самозащита бледна.
Она тоже отчего-то посмотрела на Сережу, причем испуганными глазами,— видно, прочитала что-то в Сережином взгляде.
Не сразу Сережа услышал победный Танин голос, не сразу перевел взгляд от того лица на Танино. И увидел ее торжествующую улыбку.
| 
