|
Он очнулся на больничной койке. Сколько прошло дней с момента побега, он не помнит. Он ничего не хочет вспоминать, как не хотят вспоминать прошлое фронтовики, побывавшие в концлагере. Наверное, так устроена память  человека — она сама защищает себя от ада, который пережила.
Степана я видел лишь издали. Он играл в волейбол на площадке детприемника, неуклюже прыгая над провисшей сеткой. Его черное, кажется, на всю жизнь загоревшее тело металось за мячом, он то радовался, то огорчался, удачно или неудачно отбивал мяч, жестикулировал и что-то кричал партнерам... Его черное тело рыбой блестело на солнце, рискуя запутаться в крупных ячейках провисшей сетки. Он жил — и это было главное.
...В степи он откапывал корни саранки и ел их. Степан не знает, как точно называется это растение, парни с плантации рассказывали, что есть такие съедобные корни, они описали, как выглядит растение. Он попробовал — съедобно. Только вяжет во рту, но съедобно. Корни саранки спасли от голодной смерти. Еще он помнит, что все время хотелось пить. И спать. Но спать было нельзя — надо было бежать и бежать. Бежать как можно дальше от места, огороженного колючей проволокой. От «зоны», как называли ее «рабы», хотя в строгом смысле слова «зоной» называется место, где отбывают наказание заключенные.
А чем, собственно, отличались от заключенных мальчишки, работавшие у плантаторов? Наспех сколоченные сараи, покрытые толем. Нары, застеленные циновками. Строем —на работу, строем —с работы... Преследующий, сосущий голод, застилающий глаза мутной злобой... Самодельные карты, в которые, если повезет, можно выиграть ужин, а если нет — проиграть жизнь...
|
