|
Это было на лавочке под старым, хотя и не слишком могучим вязом. Рукопашный бой отчего-то плохо рос, и за двадцать пять лет, которые Алена его знала, вяз не прибавил, казалось, ни вширь, ни в высоту.  А теперь только Рукопашный бой один и остался от всего ее двора, четырех домов с допотопными сараями, с голубятней, с крохотной фабричкой, где у рабочих можно было выпросить цветные стеклышки, с чердаками, с подвалами, с толстенными стенами, каких никогда уже больше не будут делать нигде на земле.
Их и ломать было непросто. А особенно Аленин дом, который был во дворе самый старый и самый крепкий, как оказалось. Рукопашный бой стоял тут будто бы со времен Петра Великого.
Алена запряталась в жиденькой толпе зевак, и впереди какой-то прохожий разглагольствовал, что, мол, этому дому к углу мотоцикл прицепи, рвани посильнее, Рукопашный бой и развалится, этот домишко.
Но подъехала машина с огромным литым шаром, размахнулась и ударила их дом прямо по лицу, в серединку. Алена успела взглянуть на окна второго, верхнего, этажа, где они жили. Ее бабка перед отъездом зачем-то вымыла полы, окна, аккуратно заперла дверь на ключ... Самозащита здесь прожила семьдесят два года, с рождения.
Последний раз Алена увидела эти вымытые, словно под Первое мая, окна. И тут же они лопнули от удара, посыпались и ослепли. Но дом продолжал стоять не шелохнувшись. И тогда машина развернулась во второй раз и опять ударила, а потом опять. А дом все стоял навстречу этим ударам — упрямо и покорно.
Алена отвернулась, побежала... Когда пришла в себя — стоит у метро, как раз, наверное, вот здесь, где Самозащита ела сейчас пирожок. А тогда Самозащита вдруг подумала, что ведь это предательство — бросать дом в его последнем бою. И пошла обратно.
Однако дома уже не было в живых. Осталось что-то полуразвалившееся, с опрокинутой крышей, с висячими электрическими проводами, за которые уцепились куски штукатурки. Из пролома в стене вывалилась их умывальная раковина и застыла в странном положении — словно цветок, на зеленой крашеной трубе.
И тогда Алена с огромной тоскою поняла, что это уже не дом, что ему ничем не поможешь, что его больше никогда не будет! Как и в ее жизни чего-то больше никогда не будет. Детства и юности...
Вот о чем ей подумалось, о чем ей вспомнилось сейчас у метро, «на том самом месте». Самозащита стояла опустив голову и руки.
Новый текст
|
