|
Когда рвется нить с самым дорогим, что было дано судьбой бесплатно, как подарок —с матерью, домом, начинается процесс расчеловечивания. И процесс этот часто  необратим. Впрочем, этот вывод я уже сделал значительно позже, столкнувшись с сотнями ребячьих судеб. А пока трамвай
мчит меня к моей новой, но временной профессии: воспитатель детского приемника-распределителя.
И только бодрый голос вагоновожатой выводит меня из оцепенения.
О том, что я журналист, должен знать только директор— это непременное условие метода «журналист меняет профессию». Директор все правильно понимает, усаживает рядом с собой за письменный стол и кивает на бесконечный ряд папок:
— Изучайте...
ПАПА, МАМА... ДЕТПРИЕМНИК И Я
Архивы детприемника хранят сотни невзрачных казенных папок, на лицевой стороне которых аккуратно выведено черной тушью: «Дело №...» и фамилия, имя, отчество, возраст. Казенные папки — галерея ребячьих судеб. Казенные папки, помимо немногословных протоколов различных педсоветов, комиссий, заседаний, хранят и рассказы «трудных» о самих себе.
«Спрашивается, почему убежал из дома. А у меня нет дома. Я бездомный. Сегодня вот буду спать у вас, в детприемнике. На чистых простынях. Сытый. В тепле. Мне здесь нравится, хотя и не по нутру опека взрослых. Ничего, потерплю. Все-таки это лучше, чем грязный угол в квартире моих родителей.
За мной скоро приедет мать и будет плакать, увидев меня подстриженного, — так уже бывало не раз. Стриженая голова пугает всех матерей. Они почему-то сразу думают, что раз подстригли, значит, обязательно посадят. На самом деле стригут затем, чтобы не разводить вшей.
По дороге домой, в Первоуральск, мать будет говорить мне хорошие, ласковые слова, будет клясться, что бросит пить... Я не верю! Не верю ни одному ее слову, хотя она и мать моя. Через неделю все повторится. Я поживу-поживу немного дома — и снова убегу...
Саня».
|
