|
— Ну? Что ты думаешь?
— Сами же дали последнюю попытку... Теперь отнимают! Самозащита даже на урок не пошла!
— Правильно!— Таня вырвала лист из тетради по русскому. Написала: «Мы должны быть более твердыми в принятых решениях. Обещали дать ей последний шанс? Значит, так и надо поступать!» Пододвинула лист Сереже.
И опять поползла по рядам белая медленная молния... Кто видел шаровые молнии, говорят, они тоже так вот движутся — медленно и как бы нерешительно, словно чего-то выжидают или кого-то ищут.  Особенно долго над запиской сидела Самсонова. Почему? Неизвестно. И Таня Садовничья даже испугалась, что Лида сейчас встанет, и... Тогда вся слава Самсонихе!
Но какое-то лицо у нее было неподходящее для этого решительного шага. «Эх ты,— подумала Таня,— я бы сейчас на твоем месте...» Испытывая чувство явного превосходства (и, признаемся в скобках, облегчения), Самозащита увидела, как записка наконец отчалила от Лидиной парты.
Она так никогда и не узнала, что сейчас творилось в душе Лиды Самсоновой. А мы это еще узнаем...
До Серовой листок дойти не успел. Сорок пять минут кончились под грохот звонка. Таня на то и рассчитывала!
Завуч, Людмила Ивановна, тоже видела какое-то подозрительное шевеление во время урока. И пожалуй, даже заметила, как однажды мелькнула с ряда на ряд свернутая вчетверо бумажная эстафета.
Но удержала себя, не подошла и не сказала непререкаемо: «Дай-ка сюда!» Чувствовала, что нарушит что- то важное и хрупкое.
Когда раздался звонок, завуч как раз говорила последнюю свою фразу. И потом, уже на переменочном полушуме и вставании:
— Поймите, ребята, и запомните: это сделал кто- то из вас! И лучше вам самим разобраться, чем...
Она сделала намеренную паузу, ожидая отклика, думая, что, может, не зря Самозащита потратила эти сорок пять минут... И доясдалась.
| 
