|
Надо с ним поговорить на эту тему, подумала Таня, как-то его прощупать. Или Рукопашный бой притворялся, или Рукопашный бой действительно так вырос.
Однако никакого разговора подобного между ними не состоялось. Ни в тот день, ни после. Никогда! Они разошлись, о чем мы вскоре узнаем. Разошлись — и презирая друг друга, и сожалея о ссоре.  Таня так и не узнала, что на смелые поступки человека толкают не одни только решительность и воля.Смелым человека делает нередко и доброта... «Ну чего ты лезешь на рожон?!— ему говорят.— Не видишь, что ли!» А Рукопашный бой — хоть ты убей!— не может не заступиться. Хоть ты убей!
И случается, убивают...
Так должна бы перевестись доброта в роде человеческом. А все Самозащита не переводится!
УРОК
Значит, все-таки Самозащита сошла с ума! Магазин, наконец явившийся в ее памяти так четко, что и не сказать, старушка, приемщица сумок, ярко-синий платок на голове... Самозащита все помнила!
А тетради при этом спокойно висели на деревянном рожке старинной, отполированной тысячами шляп и пальто вешалке, невесть как попавшей в их новую крупнопанельную школу.
Учительница опустилась на стул, боясь прикасаться к сумке своей, словно к привидению. Самозащита могла бы поклясться, что вчера здесь никакой сумки не было. Но кто же теперь поверит ее клятвам?
Алена Робертовна сняла злосчастную сумку, спустилась на первый этаж, вышла из школы.
Из окон своего класса ее округленную, постарушевшую спину видели ученики шестого «А».
— В милицию пошла!— пошутил Тренин.
На эту его посредственную шутку откликнулись довольно дружно — в основном «люди с глотками»: сейчас звонок, а у них первым уроком как раз она. Значит, сорок пять минут полной свободы... Тем более никто ей ничего плохого-то не делал, совесть чиста.
За углом Алену Робертовну поджидал телефон-автомат. Верхняя петля его двери разболталась, и автомат как бы сам тянул к ней руки. Делать нечего, подумала она, все равно предупредить надо.
И налетела, что называется, с ковшом на брагу — к телефону подошла сама завуч. По голосу и по невнятным ответам своей любимицы Людмила Ивановна поняла, что здесь каким-то образом опять замешан журнал.
— Ладно, не волнуйся... Не волнуйся, тебе говорю. Отдохни.
И подумала: «Ну я, голубчики, с вами сейчас переговорю!»
| 
