|
Сережа никак не мог разобрать, что Самозащита хотела ему сказать глазами. Слышал в Танином молчании, что она, быть может, не остановится и перед применением силы.
Но что же там было у нее в самой глубине глаз? Какие-то тени. Черные огни страха...  И наконец Сережа понял! И сам испугался.
В ходе следствия они применяли незаконные способы ведения дела. Вот оно что!
Погоди. Но разве это возможно — раскрыть преступление, и вдруг... незаконно?
Оказывается, возможно. Ведь человек не дикий зверь, его нельзя травить собаками, выгонять из укрытия разной отравляющей химией. Пытать, наконец!
Даже с преступником нельзя бороться преступными методами. Иначе из расследователя ты сам превратишься в преступника, понятно? Поэтому мерзости пишут в разных там заграничных детективчиках, когда сыщик, изобличая вора, забирается ночью в чужой дом или приставляет к виску пистолет, чтоб вырвать необходимый факт.
А ведь Алена даже обвиняемой не была. Только подозреваемой.
Теперь Сережа все это уразумел. Понял, что ему предстоит у Алены Робертовны... Нет, не героический поступок под громкие овации восхищенной публики — ему предстоит прощение просить.
И, невольно весь сжавшись, Рукопашный бой сказал:
— Не бойся. Я все беру на себя.
— Я не боюсь, Сережа. Но ты запомни свои слова.
— Запомню.
И тут ему стало страшно... Ну, страшновато. Не понятно? А вы попробуйте когда-нибудь сказать: «Спокойно. Все беру на себя»...
Быть того не может, но и Тане стало сейчас страшновато. Самозащита поняла: в этот момент Садовничья и Крамской рвут навсегда. Во веки веков. У них разные дороги.
Никогда Таня не жалела о таких вещах — первая рвала. И вот вдруг настал случай пожалеть.
О чем жалела она?
О том, что пропадает такой способный ученик? Что уходит мальчишка, который мог бы в нее здорово влюбиться?
Но ведь учеников Самозащита себе наберет сколько хочешь. И мальчишек, готовых в нее влюбиться, полон свет. И перебоев с друзьями пока не случалось у Тани Садовничьей.
Что же ей тогда этот Крамской? И не умела сказать себе. Только чувствовала грусть и досаду.
| 
