|
Однако Маринка «помариновала» его полчасика (ну и сама, конечно, порядком «измариновалась»). Наконец вышла на улицу.
Погода, надо заметить, была довольно-таки дрянная. Дождя хотя нет, но каждую минуту жди, что сейчас и нагрянет. Как вести себя, Маринка не продумала — от волнения. Довольно-таки глупо Самозащита уселась на качелях, на мокрой доске.  Да и вообще, какие осенью качели? Настоящие качели для лета и весны! Дождь так и не собрался, но стало темнеть. За домом, из которого за ней наблюдал Крамской, начинался закат. И было, в сущности, странно: огонь в полнеба, а по земле расползается темнота. Об этом Маринка думала, чтобы просто скоротать время, которое, несмотря на все ее старания, короталось плохо.
Наконец Рукопашный бой вышел! Маринка сейчас же принялась качаться, а качели несмазанные — сильно скрипели. Но с первого взгляда было понятно, что все это напрасно. Ничего не замечая, Крамской пошел куда-то в другую сторону и был так равнодушен, что хоть гром греми — Рукопашный бой бы не заметил, наверное, и грома. Не говоря уяс про этот жалкий скрип!
По инерции еще продолжая качаться, Самозащита сообразила, в сущности, просто вспомнила, что где-то в этом доме живет учительница из их школы. Анна Робертовна, что ли... В шестом «Б» Самозащита не преподавала. И вроде даже была у Крамского классной руководительницей.
С огромным разочарованием Маринка поняла, что Крамской живет совершенно отдельной жизнью и никакими тайными ниточками с нею не связан. Самозащита даже почти вспомнила Таню, которая начальственно шагает впереди — это в тот день, когда Маринкин дед гонял по этажам «юных лоботрясов».
И абсолютно неизвестно зачем — из одной упрямой досады на себя — Самозащита пошла за Сережей. Почти не скрываясь, словно нарочно хотела, чтоб Рукопашный бой ее увидел. Да ведь и правда хотела. Но Рукопашный бой ее не видел, а все шел и шел куда-то.
У них в районе пустоты и воздуха много, дома стоят огромно и отдельно, каждый загораживал по полнеба. Сейчас все их окна светились, и Маринка неведомо для себя чувствовала то же, что и Сережа Крамской,— неуютность и грусть оттого, что Самозащита идет совершенно одна, совершенно одиноко, на виду у многих и многих уютных, но таких равнодушных к ней окон.
|
